НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ РОМАДИН (1903 – 1987).

 

Он был человек небольшого роста - 150 см — но огромной внутренней силы и темперамента. Наверное, у купных людей, в крупном теле дух распределяется просторней, а в маленьком – другая плотность, больше темперамента на единицу объема. Может, и мысль быстрее движется в маленьком организме, быстрее претворяется в дело, потому что расстояние от мозга до пальцев тут гораздо короче — Николай Ромадин мог поехать на электричке на этюды, увидеть вдруг за окном красивый пейзаж, и раз! — открыл дверь в тамбуре, выбросил этюдник с красками... А сам сошел на ближайшей станции и назад пешком по рельсам, отыскивая этюдник - а рядом восхитивший его пейзаж. Эта импульсивность, порывистость была в нем с детства: когда его мать тяжело заболела, он тут же упал на колени перед иконами и решил, что ни за что не встанет до тех пор, пока мать не выздоровеет. Так и вышло: у решительных и сильных людей часто всё получается – мама выздоровела.

 

 

Он родился в Самаре, отец его был типичным бродягой – солдат на Империалистической, потом работал в железнодорожном депо, периодически исчезал куда-то… У него был ящик с масляными красками, и когда он жил дома, то садился и писал картинки про дальние страны.  С 11-ти лет Николай Ромадин начал работать, продавал газеты на пароходной пристани - сходившие на берег пассажиры любили покупать местную прессу. В  свободное время он писал отцовскими красками, а однажды тоже удрал из дому. Поехал в Москву и поступил во ВХУТЕМАС, чтобы выведать волновавший его секрет: как получается такая живопись, которая сама дышит, и, кажется, сейчас оживет на глазах? Ведь должен был быть какой-то секрет! 

Эту простодушную веру в «секрет» он сохранит на всю жизнь. Там, где у сложных натур выходит кокетство и фальшь, у природного-народного художника Николая Ромадина всё складывалось, как в русской сказке. Даже волк к нему подошел на этюдах, понюхал и ушел – от другого художника услышишь такое и скривишься (перебор!) А Ромадин… Кто знает? Не съел же серый волк Ивана Царевича.

«Ему приходилось часто залезать в окно вагона. В начале забрасывал этюдник, связку материалов, потом влезал в окно сам. И на верхнюю третью полку. Специально для поездки надевал галстук, шляпу. Народу набивалось - встать негде. Мешочники, цыгане, шпана. Если кто-нибудь тянул за ногу, надвигал шляпу на глаза, поправлял галстук (все это проделывал в лежачем состоянии на третьей полке), имитировал движение рукой в карман: «Ты что, хочешь узнать, кто я такой?» Чувствуя, что это знакомство им ничего хорошего не принесет, отставали...» (В. Э. Меос)

 

 

Маленький, но твердый, как биллиардный шар. Уж если что решил – не свернет, не промажет: прямо в лузу. Такой цельный, что даже рассказывать про него хочется былинным языком, как это делает его друг, художник В. Э. Меос, описывая встречу Ромадина с Нестеровым – веришь буквально каждому слову, как сказке:

«Когда пришло время экзамена, попросил своего друга пригласить Михаила Нестерова, его оценка ой как много значила. Тот ему объяснил, что Нестеров не любит смотреть выставки художников и суров в оценке. Был случай, показывался художник в Академии художеств, и умолил-таки он мэтра прийти на его вернисаж. Зашел Нестеров в первый зал, окинул взглядом несколько работ. Развернулся к автору, бросил: «А вы не художник», - повернулся и вышел.

- Ты не боишься? - спросил друг.

Нестеров все-таки был приглашен. Николай Михайлович Ромадин расставил свои небольшие работы по комнате, на стуле, рядом с ним, на кровати и так по кругу. Нестеров поздоровался и стал смотреть. Молчит. Николая бросило в пот. Художник посмотрел раз, пошел по второму кругу. Ромадин в поту, его уже трясет. Друг его все это заметил, шепнул на ухо: «Раз смотрит, это уже хорошо!»

Посмотрел Михаил Васильевич работы и обращается к нему:

- Молодой человек, а могу я вам задать два вопроса?

- Да, пожалуйста!

- Любите ли вы деньги и есть ли у вас воля?

- Деньги я не люблю. А воля, кажется, у меня есть! - ответил Ромадин.

Подошел к нему Михаил Васильевич Нестеров, положил руку на плечо, сказал присутствующим: «Вот перед вами в будущем большой русский художник!» 

После этого к Ромадину заехала закупочная комиссия из Третьяковки во главе с И. Э. Грабарем и приобрели работ на 40 тысяч. 

 

 

С простодушием и лукавством провинциала, Ромадин пытался выведать «главный секрет» живописи – как у Хозяйки Медной горы хотел выведать секрет Данила-мастер.

«Нестеров просматривая мои работы, увидел, что я умею удерживать изображение на плоскости и оно в ней не проваливается и не вылетает из нее, он спросил меня: «Откуда вы это знаете?» - Я ответил: «Знаю!»

Что это такое? Что значит «удерживать изображение на плоскости», на чем еще его можно удерживать? «Ученым художникам» это может показаться странным, но Ромадин чувствует: есть какая-то тайна, есть сокровенное знание, «откуда вы это узнали!?» (Да ниоткуда - просто кто-то сразу это понимает, а кто-то не поймет никогда, вот и весь секрет).

«Мы, студенты, просили мастера объяснить принцип удержания изображения на плоскости. Он предпочел оставить это загадкой. Но, размотав этот же вопрос в обратном порядке, я получил ответ!»

Какой ответ? Молчание.

Секрет в том, что никакого секрета нет.

 

«Пейзажист»

Ранние работы Николая Ромадина можно условно назвать «сюжетной живописью», хотя прославился он, как пейзажист. Но только что такое - «пейзажист»? Откуда взялось это слово? Николай Ромадин возник до этого «разделения труда». Он был органический художник, весь состоявший из таинственной пульсирующей материи, вспыхивающей, когда на нее попадает искра прекрасного. Если художник по своей природе цельный, он  и «пейзажист», и «портретист», и «баталист» - его творчество не разделяется на жанры. (Кто был Шарден? Кто был Тициан? Кто была Антонина Софронова? Цельный художник пишет не «натюрморт», не «пейзаж» - он пишет картину, мир, всё, от чего загорается его душа. А потом искусствоведы раскладывают по кучкам: вот пейзаж, вот портрет, вот сюжетная живопись… Пейзажи Николая Ромадина были больше, чем пейзажи.

Он и начинал, как автор «сюжетной живописи» - то есть просто писал картины, в которых есть всё: люди, небо, свет, жизнь - его чудесные ранние картины про Масловку. 

 

 

Масловка была заводским районом, там не было никаких достопримечательностей, ни храмов, ни монастырей, ни усадеб. Просто дома, трамваи, прохожие… Ларьки, возле которых по вечерам сгущалась настоящая жизнь, возле которых человек сразу начинал светиться приятной мыслью: а не выпить ли пивка? И сразу становился очень привлекательным в художественном смысле. Эти ларьки будут потом и на Волге, и в других местах, как магнит, вокруг которого роятся люди.

 

 

 

 

 

 

Вокруг которых по особенному светит солнце.

Ромадин обладал цельным мышлением и писал картины, подходившие в том числе под рубрику «жанр». 

К сожалению, мир уже отчетливо менялся. Крепла и утверждалась цивилизация, а цивилизация всегда держится на стандартах, которые помогают составлять планы, поддерживать порядок. На Западе планы для художников стали утверждать галереи, определяя им размеры, темы, указывая в контрактах количество работ и т. д. В СССР главным и единственным потребителем живописи стала комиссия «Всехудожник» - они тоже стали разделять продукцию по темам. И в соответствии с категориями шла оплата: портрет, пейзаж, натюрморт, жанр… Выше всего оплачивалась сюжетная живопись, особенно сцены из жизни вождей революции. А писать пивные ларьки? Вы с ума сошли! 

Пейзаж, разумеется, допускался, но считался «низким» жанром»: в самом деле, зачем советскому художнику писать какую-то елку? Пейзаж с колхозным полем – хорошо, годится, а просто дерево... Зачем переводить на него краски? Пусть бы это дерево хоть пионеры посадили… На пейзаж просто закрывали глаза и оплачивали в системе госзакупок чуть ли не ниже всего.

Советская цивилизация набирала обороты – и Николаю Ромадину пришлось становиться, что называется «профессиональным художником». Отныне он вынужден был уже руководствоваться не просто природным «хочется» - стали приходить неприятные мысли: что пойдет, а что нет? Или уж надо было забыть про деньги и, как Антонина Софронова, всю жизнь работать для заработка ретушером.

 

Главная картина

Какую главную картину в своей жизни написал Сезанн? Какое главное произведение у Тициана, у Вермеера, у Брейгеля, у Клода Моне, у Рокотова? Так сразу и не скажешь… Они писали и писали, всю жизнь накапливая какое-то качество. А вот у Брюллова – точно можно назвать главную картину: «Гибель Помпеи». У Айвазовского «Девятый вал», у Васнецова «Три богатыря». 

У Левитана главной была картина «Над вечным простором», и, может быть, это была одна из самых неудачных его работ. Но в то время каждый уважающий себя художник должен был иметь «главную работу», по которой бы его узнавали, принимали в академики, давали стипендию и т. д. Левитан тоже писал большие картины, но если бы не сотни небольших гениальных этюдов – поля, березки, стога, луна – русская жизнь, которая удивительно приклеивалась к этим небольшим кусочкам картона, сохраняя свое дыхание, обаяние и свежесть – вспомнил бы сегодня кто-нибудь Левитана, автора программного полотна «Над вечным простором»?

К сожалению, в высокой, «официальной» культуре всегда требуется внятность - ею культура отчитывается перед потомками. Выразительный сюжет – это верный путь в верхний эшелон. И размер тут не менее важен – «высокая» культура не любит мелочевку. Прекрасный пейзажист Левитан обладал точным глазом, нежным сердцем, способным откликаться на малейшее изменение света, погоды, он мог заплакать вместе с дождичком, застыть в немом изумлении вместе с молодым веселым месяцем… Его дар имел совершенно другую природу - камерную, интимную – которую  большие форматы огрубляли (нельзя плакать хором). 

Николай Ромадин тоже не создал главного произведения, по которому его могли бы запомнить. В первую очередь он вспоминается, как автор сотен небольших холстов и картонок, «простеньких», но драгоценных.

 

 

Похоже, что от писания больших сюжетных картин Ромадин отказался вполне сознательно. Было ясно, что развернуться в этом формате ему не дадут, и природная энергия, жажда писать, наслаждаться живописью разорвет его изнутри. В нем было заложено написать сотни и сотни картин – а большой талант сам себя строит, сам находит себе путь для реализации. Ромадин вспомнил «малых голландцев»: те тоже жили в эпоху революции, когда в северных провинциях царил хаос, неразбериха, шли войны – но голландские художники писали небольшие картинки мирной уютной жизни, тихие сельские пейзажи, и ни одна капля крови, рекой льющаяся в ту пору в Нидерландах, не попала на их безмятежные холсты. Художник служит вечной красоте, а не собственной боли.

 

 

… 

Интересно, что, отказавшись от сюжетной живописи, Ромадин практически отказывается и от человека. Почти все интерьеры его картин безлюдны: как будто человек только что вышел, или просто растворился в воздухе. Остался только неуловимый дух, к которому «взыскательные советские критики» не могли придраться: нет человека - нет проблемы.

 

 

Иногда Ромадин даже специально закрашивал людей в картинах.

 

 

Увлеченный творчеством М. В. Нестерова, он мог написать в лесу пустынника, а потом закрасить его, записать сверху ветками и стволами деревьев, «погрузить в чащу» - странника больше не было, но он оставался под слоем краски, сохраняя в картине свой дух. Даже в «безлюдных» картинах цельность художника никуда не делась: Ромадин по-прежнему пишет мир. 

… 

 

 

Дух человека присутствует в его безлюдных картинах. Люди отсутствуют там как-то  очень зримо и, может быть, это «отсутствие» и делает их такими светоносными. Подобно «малым голландцам», Ромадин также стал писать на небольших фанерках, проклеивая их желатином, или на обклеенном бумагой картоне. Такая поверхность, как левкас, проглядывала сквозь красочный слой, придавая работам особенный свет. Свет для Ромадина становится главным – не пейзаж, не интерьер, даже не модель, не портрет – именно свет. Он пишет модель, на которую падает косой луч света… Пишет модель со свечой, интерьеры с горящими светильниками и главный шедевр – «Белая ночь»: интерьер летней веранды, пустая кровать, возле которой горит керосиновая лампа а за окном свет мягкой белой северной ночи. Белый свет снаружи смешивается с внутренним желтым светом комнаты и рождается их удивительный и волнующий разговор.

Этот сюжет читался и в его ранней, «сюжетной» живописи» - «Рассказ летчика» (1939):

 

 

Но потом остался только свет – оказалось, что это и был подлинный сюжет его живописи («Белая ночь», 1947):

 

 

Естественно, в своей любви к живописному свету, Ромадин не мог пройти мимо Николая Петровича Крымова, создавшего свою «теорию тона».

Научите меня тону! – просил его Ромадин. 

Хотя, что это такое? Кому пригодилась теория Крымова, кроме самого Крымова? «Откройте секрет живописи!» - вот что имелось ввиду.

Но Крымов только разводил руками – вы и так всё знаете (никакого секрета нет).

...

Ромадин боготворил Нестерова и, надо сказать, сильно удивился, узнав, что Крымов относится к творчеству Нестерова прохладно.

 «Старики» любили Ромадина, возможно, каждый хотел видеть в нем своего преемника. Михаил Нестеров подарил Ромадину фотографию Левитана, со словами: «Левитан подарил мне фотографию, как продолжателю традиций русского пейзажа. Храните ее, а потом, когда сочтете нужным, передайте ее дальше молодому художнику, который с честью может продолжить эту линию!» 

Люди того поколения понимали силу и красоту жеста: дать поручение молодому художнику, т. е. как бы вручить ему русскую культуру, дать аванс, который молодой художник – если выбор сделан правильно – отработает на 200%. (Интересно, нашел ли потом сам Ромадин себе преемника, передал фотографию Левитана кому-то из молодых?)

 

Другая реальность

Нестеров ввел провинциала Ромадина в круг столичной «аристократии». Придавленная советской властью русская жизнь продолжала теплиться. Пусть не так шумно, не так заметно, как прежде, но люди в Москве продолжали жить, встречаться, думать, писать – пожалуй, в какой-то мере это можно сравнить со второй реальностью, андеграундом, возникшим в Москве в 50 - 60-е годы. Люди слушали пластинки, читали книжки, разговаривали, уходя в мир, далекий от «официального»... С той лишь разницей, что андеграунд 60-х годов был ориентирован на Запад, на то, «как сейчас там», а в довоенной Москве творческие люди соотносили свою жизнь с тем, как было «тогда здесь». Они собирались, как и до революции, вспоминали прежнюю жизнь, пели русские песни, обменивались старыми дореволюционными книгами, пытались жить не «в ногу со временем», не «советскими идеями»... И кто-то попадал в лагеря (о. Павел Флоренский был отправлен на Соловки, а потом расстрелян.), кто-то выслан за 101-й километр, с запретом жить в столице (С. И. Фудель)... Но кто-то продолжал жить в Москве, думать, работать, встречаться... Писатели, ученые, философы, художники… Павел Корин, Иван Ефимов... Писатель и священник Сергей Николаевич Дурылин – он вытроил в подмосковном Болшево большой гостеприимный дом, где по-долгу жил М. Нестеров, куда приезжала петь великая Надежда Обухова… Дурылин написал модернистский роман «Колокола», опубликованный через 50 лет после его смерти. Главными действующими лицами этого романа были колокола: они висели на высокой колокольне и смотрели за тем, что творится внизу, слушали, о чем болтают между собой звонари, и на основе этого у них складывалась своя картина мира. Какой-то шум внизу: пришло войско Пугачева… Пятое, десятое, потом революция - а они гудят каждый своим уникальным голосом высоко над землей… Таким по сути и был этот круг: штучные большие люди, которые гудели между собой, каждый своим уникальным тембром.

Для Николая Ромадина это был совершенно новый мир: эти люди с большой симпатией относились к талантливому молодому художнику и видели в нем надежду на возрождение «того, что было раньше». Он нашел среди них своих почитателей и даже покровителей – люди в этом «андеграунде» имели мало общего с рабоче-крестьянскими идеалами, но имели тихий, непонятный и довольно серьезный авторитет. Сергей Дурылин был театральным деятелем – он переложил «Анну Каренину» в пьесу для театра, а на вырученные от этого деньги построил себе дом в Болшево. Как раз в то время ломали Страстной монастырь - если Сретенский, Рождественский и Петровский бульвары спрятали свои монастыри вглубь, то Страстной выдвинул свой монастырь практически на главную улицу по которой шли все советские парады. В 1937-м году монастырь разрушили, священник С. Н. Дурылин пришел на развалины и купил окна, бревна от монастырских стен, а потом несколькими подводами перевез все это в Болшево. И выстроил себе из обломков монастыря новый дом. Мог, наверное, и ближе что-то купить, мог прямо в Болшево приобрести бревна и доски - но эти штучные люди понимали силу и красоту жеста.

Ромадин многому научился в этом кругу. Он выстрелил именно оттуда, как продолжатель традиции – тогда это было довольно серьезно. Возможно, даже власть какое-то время думала, что всё вернется и будет, как раньше (пока были живы люди, помнившие то, «как было раньше»). Во МХАТе шли «Дни Турбиных» Булгакова… Ромадину дали Сталинскую премию… Священник Сергей Дурылин, написавший большую монографию про Михаила Нестерова, стал кавалером ордена Красной звезды… Мир в России всегда был устроен довольно причудливо.

 

Жест

Секрет живописи: сделать жест, поступок, который выводит художника из обыденности, из объяснимого мира, из его линейной «логичной» детерминированности. «Прежде чем пойти на этюды, я настраиваю себя на работу, - говорил Ромадин. - Часто читаю стихи». Поэзия необъяснима – это отчетливо другой мир. Ромадин мог подогу наизусть читать Фета, Тютчева, Пушкина, Есенина…

Секрет живописи...

Открыть главный секрет…

«Обратился к копированию мастеров, особенно Александра Иванова. Писал этюды, во все времена года. Тренировал память. В начале посмотрю на мотив, а потом прихожу и по памяти пишу этюд.» (Н. Ромадин) Т. е. при такой казалось бы, «натурности» его пейзажей - ничего подобного: многие вещи написаны в мастерской. Но надо хорошо изучить эту натуру, знать ее назубок – и тогда начинается свобода.

«Открыть секрет»… «Должна быть какая-то тайна» – думаю, он искренне верил в эти чудеса, потому что чувствовал главное: искусство – это всегда чудо. И красота жеста может это чудо привлечь, «подстегнуть». Небо любит, когда в него вглядываются.

 

 

 

Михаил Ромадин (сын Николая Михайловича Ромадина) вспоминал: «Ты знаешь, у меня было видение, сказал отец. - Картина "Керженец" стояла на мольберте в мастерской. Я возвращаюсь в мастерскую из дома, открываю дверь и вижу... - отец перешел на шепот, - на стуле перед мольбертом, с кистью в руке сидит человек и пишет мой "Керженец". Человек повернулся и посмотрел на меня, а через мгновение растаял в воздухе. Это был Он!". "Кто он?" - спросил я. Отец вплотную приблизил губы к моему уху и отчеканил громким шепотом: "Нестеров!"»

Как-то Николай Ромадин сказал своему сыну: «Хочешь, я открою тебе великий секрет живописи?» Михаил был тогда молод, и ему было не до отцовских секретов - опять папа чудит! Как-то он не так себя повел в тот момент, и отец ушел, ничего ему не сказав. Не открыл тайну. Сын потом вспоминал и очень жалел об этом.

Думаю, этот секрет озвучил «советский граф», писатель Алексей Толстой. Он пришел к Ромадину в мастерскую, взял холст, долго разглядывал, ветел его в руках и сказал одно только слово: «Колдовство!»

 

 

 

 

Константин Сутягин.