«13». Александр Давидович Древин (1889 – 1938).

 

Александр-Рудольф Древиньш (такая была его настоящая фамилия) был родом из Рижской губернии. Сын рабочего, сначала учился в мореходке, потом Рижское художественное училище. А в 1913-м, в начале 1-й Мировой войны завод его отца эвакуировали, и семья Древиньшей вместе с заводом переехала из Риги в Москву. Древин (он переделал свою фамилию на русский манер) входит в «Бубновый валет», начинает выставляться, а в 1917-м близко сходится с появившимися в Москве латышскими стрелками и ведет в клубе своих земляков изостудию. Революция, голод, семья (жена – прекрасный художник Надежда Удальцова), преподавание во Вхутемасе… И всё время какая-то робкая, не нашедшая себя живопись: авангард, беспредметное искусство, работа с натуры… Интересно, добротно, но без взлётов, без откровений. Живопись, что называется, «для себя». А для себя много картин нарисуешь? Особенно, если живешь в коммунальной квартире. Это хорошо стихи «для себя» писать...

Так всё и шло, ни шатко ни валко.

 

 

В 30-е годы в СССР вновь оживают имперские настроения и проекты, замороженные во время революции. Начинаются экспедиции на Север, челюскинцы, папанинцы, изучение Сибири... Заодно выделяют какие-то деньги на искусство. Наркомпрос организует командировки художников по районам индустриального строительства, в отдаленные колхозы, и начинается волна творческих поездок по стране. В это время в жизни Александра Древина происходит главное событие – творческая поездка на Алтай. Не как-то там неуклюже, за свой счет (купил четыре картонки и денег в обрез на неделю) – в творческую поездку художнику выделяли холсты, краски, материалы и даже командировочные, о чем еще мечтать?! Так появилась великая серия Древина «Алтай».


Поездки всегда дают художнику многое. На расстоянии слабеет влияние окружающих, своей тусовки, от которой все мы зависим. Голова освобождается от ежедневных забот… Приехав на новое место, вдруг оказывается, что все многолетние представления о том, как «надо писать», тут не работают, и надо что-то изобретать заново. Некогда заниматься рафинированным искусством, времени мало, надо писать быстро. Голова не успевает включиться – и поэтому включается нутро художника, бессознательно воспринимающее мир: и тут есть шанс, что в картину попадет что-то более важное - не то, что ты придумал написать, не сиюминутное-актуальное, а вечное.


Древину и раньше была свойственна сближенная монохромная гамма, но прежде цвет дробился у него на куски. Теперь цвет стал плотным. Сближенные землистые тона обрели мощь, силу. (Думаю, помогли тут отчасти и казённые материалы: можно было не экономить краску, а щедро класть на холст мастихином). Древин пишет много очень хороших, больших работ, которые в другой ситуации просто не появились бы. Сработала имперская машина (на первый раз - счастливо для него): работай и ни о чем не думай! Был бы талант!

И Древину эта задача оказалась впору.

Он был первым художником, оказавшимся на Алтае – поэтому не было даже соблазна впасть в подражание. Не было накатанных путей, куда можно было бы свернуть, а, значит, надо было создавать эти пути самому. Мир за Уралом не назван ни словом, ни изображением, не «захватан» чужими руками. И, как Адам в Раю давал имена животным – Древин тоже начинает давать имена этому миру, только что, минуту назад рожденному из пугающей тьмы.

 

Олень.

 

Косули.

 

Лошадь.(Представим Адама, который тоже в первый раз увидел что-то, даже не успев разглядеть: есть там уши и хвост? Надо торопиться – столько ещё всего неназванного!) Рядом дерево:

 

 

Гора.

 

Быки.

 

 

Слов ещё мало, надо вслушиваться в каждое. И от этого каждое слово начинает звучать, как в Библии:

 

Быки, дерево, лодка…

 

 

Читаешь этот простой сюжет – и пустота, как после удара колокола. Еще нет никаких ассоциаций ни с лошадью, ни с быком, ни с лодкой, куда могла бы рвануться мысль. Мозг не спешит. История на земле еще не началась.

А это – женщина:

 

 

 

 

 

Временами Древин как бы спохватывается, вспоминает, кто и для чего его послал, и говорит (подобно Адаму): а это… – ну, пусть это будет трактор!

 

 

Другой мир, другие просторы. Другая концентрация людей и событий – от этого каждый человек, каждое событие так значительны. Так естественно навевают мысли о вечном.

 

 

Скупая гамма, скупые сюжеты, безлюдье – каждый человек воспринимается, как Авраам, от которого пойдет народ. Совершенно отчетливо алтайские картины Древина дышат библейской простотой и мощью. 

  

 

И главное – ДОМ. В каждой картине Дом под Небом.

 

Дом на Земле.

 

 

Думаю, образ был найден совершенно случайно, просто срисован с натуры - дома в Сибири стоят редко, каждый виден издалека, к каждому нужно идти, идти, идти… От чего каждый, без малейшей натуги превращается в символ: ДОМ.

 

 

Почувствовав это, Древин пробует ввести символ «дом под небом» в более привычную жизнь, перенести алтайские открытия на «эту» сторону Урала. Получается странно и загадочно: в пустыне стоит многоквартирный дом… Как будто Адам и его дети боятся расселиться по земле, теснее прижимаясь друг к другу…

  

 

 

Тот же нерв параллельно с Древиным нащупали итальянские метафизики. Но Италия - слишком цивилизованная страна. А цивилизация и есть тот дом, куда человек прячется от метафизики, защищаясь от неба. Итальянская метафизика слишком культурна, и от этого несет в себе оттенок игры - игры в таинственное.

 

 

 Джорджо Ди Кирико

 


Метафизика итальянца Джорджо ди Кирико малость надуманная. А Сибирь - не игрушки, тут нельзя раздумывать. Тут можно пропасть, просто выйдя из дому на пять минут, в Сибири спрятаться от неба невозможно.

 

Александр Древин угодил в дыру между двумя цивилизациями: царская Россия кончилась - советская еще не сложилась. В эту пору он и оказывается в огромной-бездомной Сибири – время=место - и в его картины хлынула не метафизика усталого европейца, а какая-то другая, ветхозаветная. Ветхозаветная – и при этом очень современная, советская - реальная метафизика 20-го века. Что это за цифры на стене, что за таинственные письмена? Что за флаг в чистом поле? А так всё и есть, всё срисовано с натуры – и от этого становится правдой, волнующей нас на более глубоком уровне.

 

 

 

Это не просто «вдруг нахлынуло что-то», и спрятался в свой дом, в свою культуру – как у итальянского метафизика Карло Карры:

 

 

От древинской метафизики на спрячешься – некуда, культуры нет.

Бог изгнал Адама из Рая – в отместку советский Адам изгнал с земли Бога. Вот только небо никуда не исчезло - оно такое же огромное, «…как беспокойно молчат небеса…» (А. Древин) И хочется прижаться друг к другу ближе, забиться в многоквартирный муравейник, чтобы в этой брошенности, богооставленности было не так страшно. Это не «метафизика» Де Кирико и Карло Карры - это уже Хайдеггер.

 

 

 

Время обнулилось, опять потекло сначала, языка еще нет, и нужно создавать его заново. Живописный язык Александра Древина созвучен языку Андрея Платонова, так же пытавшегося в ту эпоху косноязычно проговорить образы нового мира. Как Платонов, Древин пытается ухватить своими пластическими находками советский мир.

 

 

 

И у него – совершенно помимо его воли - идёт метафизика: библейские парашютисты. Как будто первые люди спускаются с неба на только что созданную землю.

 


К сожалению, сам Древин не был на 100% уверен в своем пути. Он не утвердился в своих находках, считая свои алтайские картины лишь экспериментом, вспомогательным материалом для будущих полотен. Увы… Через год он едет в творческую командировку по Армении, пытается писать в той же манере - вроде бы всё то же самое… Но ушла тайна, и приём перестал работать.

 

Еще через пару лет от алтайских находок в живописи Древина не останется и следа. Слово «метафизика» в советском языке отсутствовало.

 

 

Большой художник всегда плохо себя понимает и часто только со временем дорастает до собственных работ, сделанных «между делом». Это ремесленник всё про себя знает: где у него хорошо получилось, где хуже. А чем выше прыгнул, тем сложнее понять – то ли я делаю? Туда ли иду? Художник всегда сомневается и нуждается хотя бы в малейшем ободрении. Но работы Древина ни малейшего ободрения не получили. Их сдержанно покритиковали за слабую идейность и забыли.Была небольшая поддержка со стороны группы «13», куда входил Древин, но что такое – «13»? Сколько это? Да и знаем мы, как поддерживают художники: «интересно…, что-то в этом есть… Вот только в углу потемнее надо!» Уверен, что никто не подпрыгнул от восторга: «Гениально!!!»

 

Все газеты писали о «новом искусстве», о «строительстве социализма», искусству была отведена роль идеологического инструмента – и пойди тут пойми, какая у него на самом деле роль? Запутать простого человека очень легко. Трудно в одиночку сопротивляться трендам, навязываемым «ведущими кураторами и искусствоведами», особенно когда за это ещё дают премии, посылают в командировки и выставляют на престижных выставках.

 

Впрочем, Александру Давидовичу Древину не повезло и с этим. Он пытался встроиться в современные «тренды», пытался писать «правильные картины»… Но судьба жестоко поправляет людей, отворачивающихся от своего таланта, особенно, если талант огромный. Ни в коей мере нельзя оправдать ужас времени и человеческую подлость, но в случае великого искусства – а Древин написал великие картины – думаю, всегда включается Судьба.

 

17 января 1938 года Древин был арестован по делу латышских стрелков (начиная с 1917-го года он поддерживал близкие отношения с земляками). Латышские стрелки по-прежнему были мощной, организованной силой, а окрепшая к 37-му советская империя уже не хотела с этим мириться: они были арестованы и расстреляны. Вместе с ними на Бутовском полигоне был расстрелян прекрасный художник Александр Давидович Древин. 

 

Судьба поставила в его жизни страшную точку… И сразу всё, что он сделал, стало смотреться в другом свете, как будто навели фокус. Как знать, если бы не мученическая кончина - сохранились бы полотна Древина? Пылились бы где-нибудь, скрученные в рулоны… Может, он сам переписал бы их со временем… Надежде Удальцовой удалось спасти работы мужа, выдав их за свои (тут судьба была милостива), и то, что могло пройти незамеченным, прорвалось: когда ушел художник, из них вдруг зазвучало то самое «пронзительное молчание небес».

 

 

 

Вдруг стало заметно, что его картины очень просты и очень непонятны.

Как толчок в область диафрагмы, они загадочно притягивают к себе. Это и есть знак большого искусства, когда откуда-то на ум приходят неторопливые, но очень важные вещи, которые никогда прежде не видел, но вспоминаешь сразу.

Дом.

Лодка.

Вечность.

 

 

 

 

 

Константи Сутягин.