«13». Роман Матвеевич Семашкевич (1900 – 1937).

 

Что-то просвистело – и умчалось, как комета. А мы вспоминаем уже 80 лет, прислушиваясь: что же это такое было? Ух! Ничего не осталось… Только этот ошеломляющий свист в ушах, ощущение мощи и взрыва.

Он весь какое-то сплошное движение: вперёд, вверх, в автомобиле, пешком, бегом – в этом художнике была запечатана огромная энергия, которая нас будоражит: даже на автопортрете он смотрит и будто отодвигает вас в сторону двумя крепкими глазами, и ветер холодит зрителю левое ухо (хочется его потереть, чтоб не занемело):

 

 

 

В июле 1937 года он пишет жене: «Мы же художники – рыцари. Рассекаю пополам реку. Деревья связываю в пучки, а солнце топлю в земле и выжимаю тучи. Я все должен делать, чтобы жить, но не философствовать». Жить – т.е. двигаться. Я делаю – следовательно существую, никакой философии. Его энергия увлекает и нас - сила никого не оставляет равнодушным, сила в чистом, математическом выражении: художник должен быть хотя бы на пол-градуса горячее зрителя.

 

Его жена, Н. М. Васильева вспоминает об их поездке к морю, в Батуми: «Он постоянно писал и рисовал, или же искал, на чем это можно делать. К вечеру, когда спадала жара, мы сидели у моря. Роман очень любил купаться – лез в воду, подчас невзирая на огромные волны. На берегу собиралась толпа любопытных поглазеть на отчаянного храбреца. Плавать он не умел. Это его не смущало и не останавливало.»

 

 

 

Летать он тоже не умел, но собирался полететь на «летатлине», который сконструировал В. Татлин. Только вмешательство жены сорвало полет с башни Новодевичьего монастыря. «Если вы уверены, что это совершенно безопасно – сказала она Татлину, - то почему бы вам самому не полететь?»

 

Образование, вкус, утонченность – да, это важно… Но именно энергия и бесстрашие делают художника большим художником – от картины должна исходить энергия, чтобы зритель подошёл к ней без посторонней помощи. У Семашкевича был природный вкус, талант живописца, но энергии и бесстрашия у него было на десятерых.

 

Все персонажи его картин находятся в постоянном движении, или в ожидании движения: если где-то остановилась телега – то потому только, что ей наперерез мчится поезд:

 

 

 

 

В те годы всё двигалось: история, география…

 

Роман Семашкевич родился в Виленской губернии Российской империи, окончил белорусскую гимназию в Вильно, там же начал брать уроки живописи… И тут произошла революция. Российская Империя распалась, и Семашкевич вдруг оказался гражданином какого-то непонятного государства «Литва»… Сейчас такую ситуацию легко представить (история повторяется): география выскочила из-под ног, и молодой художник оказывается отрезан от центра какими-то политическими процессами, оказывается вдруг в безнадёжной провинции… Были у Семашкевича шансы сформироваться, как художнику, в Литве? Не знаю. В молодости нужна среда – старики-классики, молодежь, традиции, музеи, критики, коллекционеры… Нужно жить в центре мира, в империи. Вряд ли Ван Гог стал бы большим художником в маленькой тихой Голландии.

 

Человек огромной энергии, в 1924-м году Роман Семашкевич нелегально перешёл государственную границу и оказался в соседнем белорусском городе Витебске, который был частью СССР.

 

 

 

 

 

Виленская гимназия, затем учеба у художника Б. Тарашкевича, Витебский художественный техникум по классу скульптуры, живописный институт ВХУТЕИНа (учителя С. Герасимов, А. Древин)… Почему-то, несмотря на очень приличное образование, все считали Семашкевича самородком. Татьяна Маврина вспоминает: «…Где-то учился, но не научился - писал, как народный художник-самоучка. Тема любая: пароход, поезд, агитатор, встреча… всё равно – страсть души и крепкие руки делали своё дело. Получались полотна, которые хотелось иметь у себя дома, и не мне одной… Крепко стоящий на ногах молодой парень, пожалуй, моложе всех нас тогда, и как-то добротнее, ближе к земле и, я бы еще сказала – удивительнее».

 

Образование не «прилипало» к нему. Точнее, не могло справиться с его природной мощью – сделать его рафинированным и слабым (зависимым от полученного образования). «Ближе к земле» - говорит Маврина. Большой талант всегда растет из земли, сколько ни прививай ему мировой культуры.

 

Приятель Семашкевича, художник Л.Н. Корчемкин пишет: «Новое ниспровергало старое. В бурной борьбе сталкивались непримиримые противоречия.

 

Среди всего этого шумного многоголосного хора особняком стоял Роман Семашкевич. Его самобытный гений шел его собственной, ни на чью не похожей дорогой.

 

Причиной этому были не гордость, не заносчивость, или непримиримость. Напротив, он был добр, простодушен, общителен, и даже смешлив.

 

Просто его огромное дарование не укладывалось ни в одну из предлагаемых программ.»

 

 

 

Рисунки Семашкевича своим простодушием и напором чем-то напоминают рисунки Ван Гога. «…только не в смысле подражания. Их общность исходила от непредсказуемой одержимости в работе, от чудовищной бедности и лютого неприятия их творчества обществом сытых. И еще от странной притягательности абсолютной непохожести их живописных решений.» (пишет Б. Ф. Рыбченков, друг Семашкевича, его коллега по группе «13»)

 

«До сих пор мысленно вижу рисунок Семашкевича «У неё болит живот» - всего несколько обжигающих острых линий, но какая хватка! «Воистину, реально не до иллюзии, реально до жути». Такое под силу не таланту, а талантищу.» (Б. Ф. Рыбченков)

 

 

 

Переезд из Витебска в Москву, участие в выставках (с первой же выставки работы были приобретены Третьяковской галереей). Группа «13»… За семь лет у него прошло шесть персональных выставок, что было уникально для той эпохи. Поездки по советской Белоруссии, творческие поездки на Урал, научные экспедиции, зимовка на метеостанции, творческая поездка на Алтай – каждый год его жизни был наполнен не только внутренним ростом, но и внешними перемещениями в пространстве.

 

 

У него нет ни одного натюрморта. Still-life, неподвижная жизнь – это не про него. Его натюрморты – это люди, бегущие перекусить в столовку:

 

 

Его пейзажи – это распахнутая перед зрителем дорога, приглашающая в путь: 

 

 

Бегущие вдоль дороги столбы и деревья как бы подгоняют глаз: скорее!

 

 

 

«От Ван Гога Семашкевич унаследовал обостренную страсть к колористической свежести, её новизне, любовь к простым сюжетам по принципу «красота вокруг нас», к локальным цветовым конфликтам, к тому, чтобы даже самый маленький кусочек его холста таил бы в себе неповторимую эмоционально-цветовую отдачу». (Б. Ф. Рыбченков)

 

Энергичный, «ван гоговский» колорит, напряжение, скорость… Его пейзажи как будто написаны из автомобиля – ритм сердца, ритм руки, ритм колес – время раскручивается всё быстрее и быстрее, без автомобиля уже никуда не успеть:

 

 

 

И рядом стая грачей над желтым полем, как на последней картине Ван Гога – зачем они тут? Кыш, кыш отсюда! Впереди долгая жизнь, молодая жена, скоро родится ребенок. Всё надо успеть! Хорошо, что появился автомобиль, как люди без него раньше жили?

 

 

 

 

Неторопливые медитативные жанры не для Семашкевича. При том, что он совершенно отчетливо растет из европейской, французской живописи, но есть важное отличие: например, когда люди играют в карты на картинах Сезанна, они не торопятся - на кону у них стоит вечность. У Семашкевича только настоящее мгновение: выпала редкая минута затишья, и люди сели сыграть в шашки.

 

 

 

Или в карты – но тоже ненадолго присели (не навсегда, как у Сезанна). Его портреты – это портреты людей действия: видно, что они не привыкли рассиживаться, просто коротают время, пока не нужно опять куда-то бежать, что-то делать.

 

 

 

«Творчество заполняло всю его жизнь. Он не знал деления суток на утро, день, вечер, ночь. Ему никогда не хватало рабочего времени. На сон отводил три-четыре часа, оставшиеся двадцать – работа, работа, работа. Слишком неразрешимо вставал вопрос: чем и на чём писать, рисовать, резать гравюру? Романа глушила черная глухая бедность. Денег не хватало не только на холст и краски, но даже на хлеб и стакан чая вприкуску. Хроническое безденежье заставляло Романа работать на чём попало. Из-за невозможности купить специальный холст в дело шли носовые платки, полотенца, мешковина, клеенка с кухонного столика и даже ночные рубашки (не только свои)». (Б. Рыбченков)

Кипучее, клокочущее голодное время первых пятилеток втискивается в работы Семашкевича, подгоняя кисть и перо. Он пишет очень быстро – и чем быстрее пишет, тем лучше у него получается. Время, вперед!

 

 

 

Семашкевич не отстраняется от своего времени ни на секунду, целиком растворяясь в его беге. Но… если не держать со своим временем дистанцию – «какое тысячелетье на дворе?» – за это всегда приходится платить: когда наступает время жертв и палачей, нужно становиться либо палачом, либо жертвой. Время настигло его коротко и точно: 1937-й год. Семашкевич арестован.

 

 

 

 

 

Вспомнили его нелегальный переход границы. Его мать, два брата и две сестры проживали на территории тогдашней Польши, которая, после распада Российской империи прибирала к рукам её Западные территори, «ополячивая» Белоруссию (брат Семашкевича был сотрудником польской организации). Похоже, тогда уже планировался ввод Красной армии в западные области бывшей Российской империи, и поэтому советская машина старалась нейтрализовать внутри страны малейшие «про-польские» настроения: Семашкевич, хм… А вдруг таких, как он, что-то возмутит? Всё логично.

 

Всё очень логично, а логика очень жестокая вещь: 2 ноября Роман Матвеевич Семашкевич был арестован.

 

Обвинения были нелепы. Вину Семашкевич не признал, он – это требовало колоссального мужества – просто перестал давать показания, поняв абсурд ситуации. Но хватило «неоспоримых оказательств его шпионажа в пользу Польши», и 22 декабря Роман Матвеевич Семашкевич был расстрелян на Бутовском полигоне.

 

19 декабря 1937 г. (за три дня до расстрела), видимо, сообразив, что имеют дело с серьезным художником, сотрудники НКВД приехали в его комнату в коммуналке, погрузили все картины в машину и увезли. Думаю, их сразу же уничтожили: есть картины – есть художник. Нет картин – нет художника – нет проблемы. Логика всегда жестока, потому что самое логичное, что можно придумать – это жестокость. (Любовь нелогична. Художник – это нелогично: куда-то бежит, непонятно зачем пишет картины, отдавая этому всего себя, зачем?)

 

Дзынь! И пружина времени лопнула.

 

Жизнь Романа Матвеевича Семашкевича оборвалась в 37 лет. Просвистела кометой и унеслась в вечность. Остались только тени, следы, как в коллайдере, по которым совершенно однозначно прочитывается мощный энергетический взрыв.

 

Можно размышлять, сколько он мог бы еще создать, какова была бы его траектория – но никто же не прикидывает, сколько картин мог написать Ван Гог, проживи он подольше? Миф художника – это и есть главное его произведение (иногда миф строится на основе картин, рисунков, а иногда – на их отсутствии).

 

Практически всё творческое наследие Романа Семашкевича погибло. Всё, созданое им за последние два года было уничтожено. Чудом уцелели лишь шестьдесят картин и альбом графики – в момент ареста они находились у матери жены Семашкевича.

 

 

 

 

 

Но чтобы состояться, чтобы создать свой миф, питающий нас сегодня, Семашкевичу хватило и десятой части сделанного. Энергии у него как раз и было на десятерых. Думаю, если бы не сохранились работы Ван Гога последних двух лет жизни, он всё равно был бы Ван Гогом.

 

Чудом сохранились работы Семашкевича, прибретенные в начале 30-х годов Третьяковской галереей. Среди них – единственный неторопливый холст (совершенно французский, сезанновский), память о его белорусском прошлом: мужичок с трубочкой, который обернулся и смотрит вслед прохожему. Мужичок, мудрый какой-то нечеловеческой мудростью – мудростью дерева, или мудростью зайца – смотрит вслед пролетающей комете.

 

 

 

 

Покурил трубочку…

 

Ещё одна комета пролетела…

 

Ещё одну трубочку выкурил: «…какое тысячелетье на дворе?».

 

 

 

Константин Сутягин.