«13». Антонина Федоровна Софронова (1892 – 1966).

 

Вся её живопись – это сон о мире. Летом, в июне, в четыре часа утра:

 

 

 

 

Сны обладают какой-то непонятной гармонией: дома меняют свои места, местность узнаваемая – но совершенно не похожа на реальность. В снах могут происходить самые невероятные вещи, но это не вызывает у нас никаких вопросов – всё правильно, так и есть, всё «логично». И, просыпаясь, долго потом не хочется возвращаться к действительности - отголосок сна, как карамелька во рту, своим привкусом продолжает окрашивать реальность. Может, в этом привкусе и есть смысл искусства?

 

 

 

 

Как будто во сне Антонина Софронова делает свои зарисовки, а потом пишет по ним картины:

 

 

А жизни у неё как будто и не было – т.н. «реальной жизни». Она экономила кислород, как на подводной лодке, пытаясь дышать Там . А на этот мир - жизнь, «успех», бытовые радости – просто уже не оставалось воздуха.

«Господи! Помоги мне быть только художником!» - пишет Софронова в своих дневниках. Так и случилось: она была только художником – больше ничего не было. У нее не было никаких посторонних мыслей, не было компромиссов, так что в результате не оказалось ни одной картины «от лукавого» (вызванной некоторыми «обстоятельствами»). А это большая редкость для художников, особенно в ту непростую эпоху.

 

 

 

Живопись стала для нее всем – и смыслом, оправдывающим жизнь, и музыкой, наполняющей жизнь радостью. Антонина Софронова старалась передать это своей дочери, ей хотелось, чтобы и та тоже изыскивала малейшую возможность для поднимающего вверх творчества: «Если уж нет никакой возможности – то так… но если малейшая возможность есть…» Если есть хоть малейшая возможность, то нужно во что бы то ни стало отрывать «кусочек свободы от заданного судьбой».

 

А что такое судьба – Софронова знала очень хорошо.

 

Родилась в деревне под Орлом, в семье земского врача. Окончила с золотой медалью Коммерческое женское училище в Киеве. Приехала в Москву, училась в художественной школе Рерберга, у Ильи Машкова, начала активно выставляться, всё прекрасно, блестящее будущее! Встреча с будущим мужем, ярким начинающим художником Генрихом Блюменфельдом… Война.

 

Они обвенчалась с мужем в 1915-м, за три дня до его отправки в армию. Прожили вместе 72 часа, после чего виделись лишь урывками: война, революция, болезни… В 1920-м муж умер от тифа, а летом 1921 года с маленькой дочерью Антонина Софронова приехала в Москву. Поселилась в коммунальной квартире на Арбате (Большой Афанасьевский, 9, кв. 6) - это была и спальня, и кухня, и гостиная, и мастерская, и склад картин – она снимала их с подрамников и скручивала в рулоны – так они занимали меньше места. Софронова прожила в этой комнате сорок пять лет, до конца жизни. Иногда сотрудничала с журналами – делала рисунки и заставки. Был даже краткий опыт работы в издательстве Academia (иллюстрации к «Восстанию ангелов» Анатоля Франса)… Но главным и постоянным заработком становится работа ретушера в издательстве Медгиз, где вплоть до пенсии она подрисовывала для печати «слепые» некачественные фотографии, делая их более четкими. И все время писала свои неуловимые тонкие прозрачные картины.

 

Первая (и единственная) персональная выставка в 70 лет.

 

Судьба. Часто она оказывается для художника «соавтором» – жестоко отсекая всё лишнее, затачивая его, как карандаш.

 

 

 

До революции Софронова прошла все пути, положенные художнику той эпохи: «Бубновый Валет», сезаннизм, конструктивизм, экспрессионизм… Если художники других эпох, как правило, были узнаваемы уже по своим ранним работам – направление почти всегда угадывалось – то художники начала 20-го века не сразу выходили на свой путь (если вообще выходили). Почему-то в начале 20 века перестало быть важным найти себя, нащупать-высказать о мире сокровенное, глубоко личное и поэтому важное, а… Важным стало быть, как все. Быть в ногу со временем. Почему-то в начале прошлого века художников стали увлекать общие идеи. Может, идеи были такие мощные (футуризм, кубизм, конструктивизм)? А, может, художники были послабее. Легко поддавались чужому влиянию и меняли хрупкую интуицию на «технологии» (футуризм, кубизм, конструктивизм помогали построить изображение без интуиции). Софронова прошла очень хорошую школу построения картины – так, что потом отказалась от малейшей жесткости, даже от малейшего намека на «угол» кубизма.

 

 

 

 

Не сразу Антонина Софронова пришла к самой себе. Во многом это произошло благодаря встрече с Михаилом Ксенофонтовичем Соколовым, таким же отшельником, прекрасным художником и тончайшим знатоком искусства, самоучкой, который до всего доходил сам – доходил часто до более глубоких вещей, чем его образованные современники. Мечтатель, который никак не мог погрузиться в реальную жизнь – он и её увлек своей мечтой… Точнее, не мечтой – а мечтательностью. Софронова признавалась, что общение, разговоры с Михаилом Соколовым она не променяла бы ни на какую самую интересную и престижную выставку.

 

 

 

Другим важным и радостным событием стала дружба с Татьяной Мавриной, Даниилом Дараном и другими художниками группы «13» - став её членом, Антонина Софронова нашла своих единомышленников.

 

 

 

30-е годы - эпоха индустриализации, коллективизации, социального бурления. В стране отчетливого появляется новый тип людей. Но именно в это время Антонина Софронова почему-то создает вдруг серию «Московский зоопарк»… Наверное, это было хорошим местом для этюдов, а животные - более искренней натурой.

 

 

 

 

Зоопарк, птицы – это чистая и невинная красота, как в Раю. Изящество линий, утонченность цвета – красота, как отголосок сна, отголосок Рая… Чистая красота: ничего о времени – всё о вечном. Красота, как свидетельство того, что другой мир действительно существует, а изгнанные из Рая люди покупают билетик и возвращаются сюда, в июнь, в свой детский сон.

 

 

 

И такие же прекрасные «птички» - её портреты балерин, актрис, которые тоже все состоят только из «пёрышек», а что еще? Красота!

 

 

 

У Софроновой есть чудесное определение искусства: «Картина должна быть, как лицо – простое, хорошее и доброе».

 

 

Картина – как лицо, которое ты готов видеть каждый день.

 

 

 

Не прикольный фрик – встретил на улице и потом пересказываешь дома – «умора, такого чудика сегодня видел!» Не эрудит-телеведущий – посмотрел 15 минут и хорош. Даже не «мисс мира» (профессиональные красавицы быстро утомляют).

 

Лицо, которое готов видеть каждый день – простое, хорошее и доброе. Картина, которая не надоедает

 

 

 

Стремясь в своих картинах к предельной откровенности, Антонина Софронова была человеком очень закрытым. Всю жизнь она писала стихи, но даже дочь узнала об этом только после её смерти.

 

Ирина Евстафьева, дочь Софроновой, вспоминает:

 

 

 

 

«Однажды, как бы вскользь, с чувством сожаления и некоторой горечи, мама сказала, что ей почему-то трудно говорить о самом личном, сокровенном. Много позже мне попалась ее маленькая записка: «С самых ранних лет, по всем этапам жизни <…> молчание о заветном, непреодолимость, стыд перед раскрытием этого самого заветного перед другими, будь то в деле веры, или чувства, или искусства. Это какое-то органическое свойство, может быть, изъян. <…> Мне трудно произносить такие слова, как «отец», «мать», «Бог».

 

«Слово «любовь» мама не могла не только произносить, но даже писать» - добавляет ее дочь

 

Самое сокровенное - его невозможно высказать. Оно как волнующий и нежный сон: начнешь его пересказывать другим людям скучными обыкновенными словами, и никто не поймёт. Только пожмуют плечами: ну и что? О чем тут говорить? Ведь по-настоящему мы живем не во сне! Кругом серьезная реальность: революция, война, голод, безденежье, снова война, эвакуация, работа ретушером… Но потом идешь по улице, вдруг – ой! А что-то такое мне снилось, что-то такое очень хорошее… такой же свет… такая же улица…

 

Эти отголоски другого мира Софронова и улавливала в мире сегодняшнем.

 

Вся её живопись – это сон: летним утром, 22 июня, ровно в четыре часа. За секунду до пробуждения.