Борис Федорович Рыбченков (1899 – 1994).

 

Большой художник всегда больше того, что делает, а средний – да, он всё прекрасно понимает, знает, когда за какую струнку дернутьи что получится (как средние режиссеры Голливуда). Картины Бориса Федоровича Рыбченкова были больше своего автора – в начале пути художнику часто дается неограниченный кредит.

Он приехал в столицу в 1921-м году, и вдруг ему остро и ароматно открылся миф послереволюционной Москвы. Сугробы снега на проезжей части, лихачи-извозчики, редкий автомобиль… Чудесные двухэтажные дома, с еще нарисованными от руки вывесками – такая русская, балаганная, ярмарочная, веселая Москва. А, кстати, почему Москва? Где это место?

 

 

 

Да всё равно где. В его картинах был мир, открывающийся человеку в молодости: люди, жизнь, атмосфера… (Атмосфера - важное качество художников группы «13», в которую входил Борис Рыбченков).

 

«При всей скромности архитектурных форм и наружного декора почти каждый из этих домишек имел свое лицо, свой экстерьер, свое выражение. Каждый из них был покрашен в свой, только ему присущий цвет, безжалостно обработанный временем. Это же самое безжалостное время наложило отпечаток на неповторимую вдовью красоту окраин». (Б. Рыбченков)

 

Художник ощупывает пространство не столько глазом, сколько своим эмоциональным компасом («вдовья красота окраин»). Провинциальная Москва, населенная приезжими… Трогательный, щемящий мир: парни с гитарами и гармошками, нарядные девушки - мир, со своим весельем и в то же время печалью. Мир одиноких людей, приехавших в Москву за счастьем.

 

 

 

 

А где, кстати, эта площадь в Москве? Да какая разница.

Борис Рыбченков был больше этого конкретного места, он был больше самого себя, он глядел на свои пейзжи с какой-то более высокой точки, превышающей рост взрослого человека.

Как на театральной сцене, герои подходят ближе к зрителям, чтобы произнести свои немудрящие реплики, на заднем плане двухэтажные домики-декорации. В центре дурацкий монумент, как балаганный аттракцион, куда надо вскарабкаться, чтобы достать–выиграть новые сапоги. Этот монумент у Рыбченкова - просто деталь, которую он (приезжий) не понимает. Не чувствует её случайности, неорганичности – поэтому и удается ему создать поэтический образ. По духу картины Рыбченкова очень напоминают сегодняшнюю Москву в майские празники, в погожие выходные, когда москвичи разъехались по дачам, а в городе остаются только приезжие, которым некуда податься. Таджики, узбеки - они выходят в такие дни на улицы, сидят на корточках и блаженствуют. Это их время, их Москва. Такая непонятная, загадочная и прекрасная Москва людей, которые не видят разницы между Замоскворечьем и Арбатом.

Так рисует ребенок, не понимая устройство мира, но при этом оказывается выше взрослых: в своих рисунках дети всегда смотрят на мир сверху вниз:

 

 

Что это за место в Москве, где? Э-э-э… Ну, там еще плакат висел: «Останавливатца воспрещено»…

Рыбченков наслаждается городскими буквами - наслаждается их графическим смыслом, идущим от уличных рукописных витрин. Память выхватывает эти вывески художественным чутьем – пусть не «ресторан Тестова», но пусть хоть «Красно-пролетарский…»

 

 

 

И везде эти загадочные, меланхоличные люди, пары, странно нарядные, пытающиеся найти себе место в этом чужом мире. Одинокие. Мне кажется, такие печально-веселые, загадочные картины Москвы могли бы рисовать сегодняшние таджики-дворники, для которых участок, который они подметают – это огромный, непонятный и самостоятельный мир.

 

«Проживал я тогда на Вятской улице за Бутырской Заставой. Окраина, в общем, рабочая: парфюмерная фабрика «Свобода», бывшая «Ралле», железоделательный завод «Трансмиссия», бывший Густава Листа, шелкопрядильная фабрика и несколько других предприятий. Общим для московских окраин, в том числе и для Бутырской Заставы, была настороженно чуткая, походившая на дрему, тишина многочисленных проездов, тупиков, переулков и улочек, проезжая часть которых все еще оставалась незамощенной. Во дворах и двориках по-городскому скромная зелень травы, кустарников, деревьев. Редкое украшение — на перекрестке будка телефона-автомата…»



«В кармане пусто, на бирже труда — длинные хвосты безработицы, а вокруг шумел нэп с его роскошными гастрономическими прилавками в магазине Елисеева на Тверской. Используя опыт своей юности, я в конце концов устроился преподавателем рисования и черчения в московские школы. Это, во-первых, избавляло от жизни впроголодь, да и на краски и холст что-то оставалось. И, во-вторых, что самое главное, приходилось много ходить и ездить по Москве, поскольку одна школа была на Петровке, вторая — у Подвесков на Каляевской, третья — на Новослободской у Бутырского Вала. В этих поездках и хождениях я наблюдал жизнь московских улиц».

 

 

Конечно, атмосфера в картинах Рыбченкова не такая утонченная, как у Марке, но атмосфера не обязана быть утонченной. Главное – она должна быть уютной, чтобы хотелось туда нырнуть. Особенную рыбченковскую атмосферу создают персонажи, через которых мы входим в его мир - художник наделяет их своими чувствами. Местные долго кажутся приезжим какими-то необыкновенными, волнующими, очень хочется раствориться в их мире, стать тут своим - этой сладкой тоской одиночества наполнены ранние холсты Бориса Рыбченкова.

«Во второй половине 20-х — самом начале 30-х годов навязчиво запоминающейся приметой времени московских окраин были некоторые молодые люди и их подруги, из так называемых фабричных, обычно украшавшие собой улицы и переулки по вечерам и в нерабочие дни. Одевались они тогда «по последней моде». У парней на ногах тупоносые ботинки «Вера-бульдог», черные брюки клеш, белые рубашки апаш с открытым воротом, на голове черный шерстяной берет. Подруги их тоже одевались соответственно «моде»: туфельки на шпильках, расклешенные белые юбки, черные жакеты, белые шерстяные береты на мелко завитом «перманенте», обесцвеченном перекисью водорода.

Молодежь эта не шумела, не буйствовала на улицах, но считала себя хозяевами положения, и у многих из парней в карманах, на всякий случай, лежали «финки».

Мне нравились эти парни и их девушки. Было в их вызывающей непокорности что-то незащищенное. Из-за не очень удачно сложившихся личных моих дел и обстоятельств мне импонировали их попытки самоутверждения».



 

«…Невольно, как-то без моего подчеркнутого желания, эта наивно фрондирующая молодость вошла в мои полотна об окраинах Москвы". 

Именно «невольно» - искусство только и получается по большому счету, когда не понимаешь, что делаешь: тогда есть шанс оказаться вдруг выше себя самого.

 «Я шел по Малой Дмитровке в сторону Подвесков. Сгущались и синели майские сумерки. С веселым звоном пробегали трамваи. Резко «клаксонили» новые учрежденческие «форды». Рядом со мною шли люди. Их много, и все они разные. Они улыбались, хмурились, смеялись, молчали, кого-то ждали, торопились. Улица в этот час походила на полноводную реку в крутых берегах. На Садовой за Кудрином полнеба плавилось в кровавом багрянце заката. По чьей-то команде разом зажглись золотистые цепочки фонарей. Множеством цветных огоньков уютно засветились окна домов. Жемчужно-сиреневая дымка вечера становилась все плотнее. Жадно вслушиваясь в похожую на рокот отдаленного прибоя музыку городского шума…»

 

 

 

Со временем Москва у Рыбченкова становится более узнаваемой – и почти сразу же начинает исчезать её музыка: как только мы что-то поняли, взяли в руку, мы сразу начинаем бояться это потерять.

«Вполне закономерно окраины меняли свой облик, исчезали с этих улиц парни в беретах и расклешенных брюках с их подругами в том же «шикарном» стиле.

Уже разрабатывался и частично вступал в жизнь Генеральный план реконструкции Москвы.»

Москва менялась, причем не только внешне – строились новые дома, новые проспекты – но и внутренне. Исчезали персонажи, глазами которых художник видел свою волшебную Москву – а без них город становился у Рыбченкова как бы «для общего пользования», переставал быть личным-ранящим-любимым. Исчезал миф Москвы.

Тут бы переключиться на что-то другое…

  

 

 

Но другой темы у Рыбченкова не возникло.

Разумеется, было и влияние «критики»: типа, «что это за рабочие у вас, разве такие построят коммунизм?» Но, думаю, процесс шел с двух сторон: одиночество со временем проходило, художник влился в московскую жизнь. Загадочные парни со своими подружками при ближайшем знакомстве оказались не такими уж романтическими… И в конце концов Москва стала для Рыбченкова своей. С привычными местами прогулок, со своими прохожими, приезжими («понаехали тут!») – менялась внутренняя жмоциональная окраска… А параллельно с этим менялась архитектура города:

  

 

 

Москва перестала быть загадочной, и сразу стала исчезать, ускользать между пальцами.

«Я понимал, что время всех этих Масловок, Хуторских, Полтавских, Башиловок прошло, что наступающая новая жизнь сотрет в конце концов весь этот дорогой сердцу одно-, двухэтажный мирок.

Мне было жаль расставаться с этой сиротской красотой окраин. Жаль, несмотря на то, что и теплый санузел, водопровод и мусоропровод, и все прочее, что стучалось в нашу жизнь, куда как удобнее, комфортабельнее, чем колонка для забора воды на углу Вятской или Полтавской, чем общая уборная во дворе».

Жаль было расставаться с мифом… Жизнь становилась налаженной, понятной, и Борис Федорович Рыбченков, как всякий человек, становясь взрослым, «приземлялся».

Теперь у него уже такая Москва, что попробуй не узнай её:

 

 

А миф – тот самый, личный – исчез. Рыбченков стал столичным художником: умелым, уважаемым, Народным… Он «состоялся», «нашел себя», и… сразу же перестал быть выше самого себя – как в начале пути, пока никто еще не знает своего подлинного размера.

Лучшие свои картины Борис Федорович Рыбченков написал в молодости -

 

 

 

 

 

 

 

 

Константин Сутягин